По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

— Конечно, конечно. Скорее идите и возвращайтесь, и тогда мы выпьем за здоровье вашей матушки, — благодушествовал священник.

Но лейтенант Шпак, не спускавший с семинариста пристального взгляда, выразил свое отношение к нему опять же очень своеобразно:

— Руки! — вдруг резко и повелительно пробасил он, положив перед собою на стол пистолет.

Губы практиканта дрогнули, он слегка побледнел и не спеша, как бы с величайшим трудом, поднял ладони на уровень головы. Серые глаза его глядели теперь на лейтенанта прямо и со злой, откровенной ненавистью.

— Нет, нет, не надо! — взмолился священник. — Это есть несправедливость!

— Несправедливость? — как бы с сожалением спросил Шпак. — Ну, пусть идет умоется, — благодушно разрешил он.

Но это было лишь видимое благодушие. Вся его огромная фигура в эту минуту была так напряжена, что, казалось, от одного его движения полетят на пол, гремя, тарелки, суповая миска, стаканы, ножи с вилками и сам стол перевернется вверх ногами, словно игрушечный. Злоба, вдруг вспыхнувшая в глазах семинариста нисколько не смутила Терентия Федоровича. Так все и должно было быть. Маска смирения полетела с семинариста к чертям собачьим. Еще немного — и нервы выдадут его с головой и со всеми потрохами. Лейтенант продолжал следить за молодым человеком пристально и настороженно.

А тот, опустив руки, уже повернулся и взялся за дверную ручку, чтобы шагнуть за порог, когда Шпак не очень громко, но отчетливо позвал:

— Вилкас.

Вздрогнув, семинарист замер на пороге.

— Руки, Вилкас, — сказал Терентий Федорович и, легко поднявшись из-за стола, подошел к практиканту и вытащил из кармана его брюк пистолет.

Лейтенант разрядил пистолет, небрежно кинул его на стол, осмотрел обойму, вновь взял пистолет в руки и понюхал ствол.

— Стрелял? — резко и зло спросил он. — Повернись ко мне лицом и отвечай: стрелял? В кого стрелял?

Священник в изумлении таращил добрые глаза на своего практиканта.

— Это под твоим руководством… — продолжал Шпак, — под твоим или нет, отвечай, гад, спалили старика Гладявичуса, убили комсомолку-библиотекаршу, меня подстрелили, будто зайца?..

Семинарист молчал. Обернувшись, он глядел на Терентия Федоровича еще злее. Кроме ненависти глаза его выражали теперь и презрение.

— Молчишь! — с огорчением сказал Шпак. — Ну, ничего. Если не хочешь разговаривать со мной, то завтра ты все расскажешь капитану Андзюлису.

Семинарист усмехнулся.

— Этого уже не будет.

— Как ты сказал? — спросил лейтенант, насторожись.

— Ваш Андзюлис уже мертв. Он там, в Жувинтайском лесу. Его нечаянно застрелили наши парни, когда их окружили пограничники и они вынуждены были обороняться. Но их тоже уже нет, и теперь невозможно узнать, кто убил вашего Андзюлиса.

— А ты ушел! — вскричал Шпак.

— Как видите, не успел, — со спокойным презрением ответил семинарист. — Мне надо было только переодеться и взять другие документы.

— Бог мой! Бог мой! — взмолился ксендз, чуть не плача. — Я не могу понять, как это можно…

— А, не стони ты, жирный пьяный поросенок, — презрительно прервал его практикант. — Если бы ты только знал, как надоели, опротивели мне твои дурацкие любезности и эта болтовня о всеобщей божьей справедливости. Нет ее! — вскричал он. — Есть наша справедливость и вот они — коммунисты!

— А я что говорил, — проворчал Шпак. Он был мрачнее тучи. Известие о гибели обожаемого им капитана привело его в такую дикую ярость, что он едва сдерживал себя, чтобы не влепить пулю в лоб этого разоткровенничавшегося фашиста.

— И еще учти, божий одуванчик, что за этот советский орден ты бы еще ответил нам как миленький и получил по заслугам, — говорил семинарист.

Священник, еще больше изумясь, слушал его. Потом медленно подошел к нему и с той страшной силой и удалью, какие вдруг вспыхнули в нем, со всего размаха влепил семинаристу звонкую пощечину.

Получилось это несколько старомодно, однако чрезвычайно искренне. Терентий Федорович Шпак был этому свидетелем и с удовлетворением отметил про себя: «Э, то уже начинается добрая политика».

Он бы и сам охотно ввязался в такие политические события, но права его в данном случае, к сожалению, не как у священника, были очень ограничены. Единственное, что он мог позволить себе, это арестовать бывшего семинариста и отправить в камеру предварительного заключения.

Что он и сделал с удовольствием.

Аминь!

Старые друзья

Ждали нового комбата. Прежний ушел в отставку. Был он толст, криклив и, как все крикливые люди, безвреден, но надоедлив. Офицеры легко и охотно простились с ним. Но когда старший лейтенант Авдеев узнал, что комбатом назначен его товарищ капитан Рожнов, он почувствовал обиду. Авдеев считал себя лучше Рожнова, но комбатом его не назначили. Почему? Обида и удивление грызли душу Авдеева.

Обида обидой, но товарищ товарищем, и, когда Рожнов приехал принимать батальон, Авдеев весь вечер гулял с ним по маленькому, тесному степному городку, вежливо вспоминая старых знакомых.

Городок был старый, одноэтажный, с глухими глинобитными заборами. Ленивые псы, зевая, сидели у ворот. На перекрестках толстые смуглые старухи торговали семечками, виноградом и водой. Старухи сидели на стульях, перед ними горели керосиновые лампы. На лампы налетали большие желтые бабочки, торговки грызли семечки и громко перекликались друг с другом. Офицеры выпили по стакану воды и, отойдя от старух, долго плевались. Вода была теплая, подкрашенная чем-то полусладким, и напоминала лекарство для детей.

Прошло несколько дней. Однажды в полдень Авдеев стоял у окна своей канцелярии, наблюдая за тем, как в соседнем саду неутомимая босоногая девчонка-подросток, одетая в одну полотняную широкую рубаху, срезала виноградные гроздья и укладывала их в корзину. За спиной Авдеева хлопнула дверь. Не оборачиваясь, он сказал:

— Да, да, проходите.

Но никто не шел. Тогда он оглянулся и увидел Рожнова. Тот стоял на пороге и наблюдал за Авдеевым.

«Ах, вот как ты, — разочарованно и удивленно подумал Авдеев, — хочешь, чтобы я доложил тебе».

Выйдя на середину комнаты, он начал докладывать, каждую секунду ожидая, что Рожнов не даст ему договорить и расстроит эту унизительную, по его мнению, сцену. Но Рожнов сделал несколько шагов вперед и остановился, внимательно слушая рапорт.

«Ну, если ты этого хочешь, чтобы мы были официальны, — пожалуйста, я сделаю, но только имей в виду, я теперь знаю, что между нами больше не будет дружбы», — думал Авдеев. Он стоял перед Рожновым — маленький и злой, сморщив лоб, вызывающе вздернув голову.

Выслушав его рапорт, Рожнов неопределенно кивнул головой и сел на табурет, закуривая. Авдеев продолжал стоять перед ним, вытянув руки по швам, находясь в каком-то злорадном удовлетворении, как бы подчеркивай этим